Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

кот

Техническое

Что бы больше не возвращаться к данной теме, напишу и оставлю здесЯ:

В СВЯЗИ С КАРАНТИНОМ. ТЕМАТИКА БЛОГА ВРЕМЕННО ИЗМЕНИЛАСЬ, теперь здесь буду делиться ссылками на он-лайн-экскурсии,, трансляции и видео-гиды.

СИДИ ДОМА:)

1.Тематика моего ЖЖ весьма проста и понятна, даже для тех кто не пошёл первой страницы.

2. В "друзья" я добавляю и/или добавляюсь тех/к тем, у кого есть хотя бы схожие темы и/или тэги, остальная писанина в ЖЖ "друзей" меня не интересует от слова совсем, меня не интересуют не политическая не сексуальная раскраска авторов, меня интересует только информация по определённым тэгам и не более того.

3. Добавление в "друзья" не означает, что я на 100% разделяю и/или симпатизирую политическим и прочим взглядам новых ЖЖ"друзей".

4. СрачЪ во всех его формах и проявлениях в этом ЖЖ карается "на корню", а его организаторы и активные участники- репрессируются ( т.е банятся) ,я не гонюсь за СК т.ч мне не страшно :)
Collapse )
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
кот

Трудно ли убежать из Лукьяновского СИЗО


В прошлом году исполнилось ­150 лет со времени официального открытия Лукьяновского тюремного замка, больше известного сейчас как СИЗО №13. Несмотря на мрачность и печальное предназначение, Лукьяновская тюрьма является таким же памятником архитектуры и истории Киева, как Владимирский собор или Дом с химерами. В разные времена здесь побывало много известных людей - от деятелей революционной эпохи до современных политиков. В застенках тюрьмы родился знаменитый академик Александр Богомолец и окончил жизнь духовник семьи Булгаковых отец Александр Глаголев. А еще в историю "Лукьяновки", как любой другой тюрьмы, вписаны побеги - изобретательные и не очень.

Есть "Столыпинка", а есть и "Кучмовка"

По живущей до сих пор легенде, главный корпус Лукьяновского СИЗО был заложен при Екатерине II, за что его именуют "Екатеринским", или просто "Катькой". Но это не так. Свое название здание получило, скорее всего, потому, что напоминает обращенную внутрь двора букву "Е". А строить его начали спустя более пятидесяти лет после смерти императрицы - в 1859-1860 годах по проекту губернского архитектора Михаила Иконникова.
Collapse )
кот

Преступление и наказание по-киевски


Гроза бандитов - офицер сыскного отделения полиции Николай Красовский.

Убийство дворян Островских

В начале прошлого века одним из наиболее талантливых и энергичных киевских детективов был Николай Красовский (некоторое время он руководил сыскным отделением местной полиции). Проведенные им расследования позволяли находить преступников даже в самых запутанных ситуациях.

Среди громких преступлений, совершенных в нашем городе в начале прошлого века, особое место занимало убийство дворян Островских. Глава семьи был чиновником среднего достатка, имел скромные сбережения. Жил он в неказистом двухэтажном доме на углу улиц Мариинско-Благовещенской (сейчас - Саксаганского) и Караваевской (Льва Толстого; теперь на этом месте - советский многоквартирный дом с почтовым отделением). Среди уголовников возник замысел ограбить Островских. У них можно было кое-чем поживиться, а забраться к ним было куда легче, нежели в богатый особняк.

И вот в январе 1907 года несколько мазуриков отправились на "дело". Сначала они собирались только запугать и связать своих жертв. Но, боясь разоблачения, убили всех, кто был в квартире: самих супругов Островских, их кухарку, пришедшую к ним портниху и знакомого студента. Грабители унесли деньги и все ценное, что смогли найти.
Collapse )
кот

Кто сжег Киев накануне нашествия Наполеона

«Еще развалины Подола продолжали дымиться, — писал о пожаре 1811 года дореволюционный киевовед Орест Левицкий в очерке «Тревожные годы», — как 11-го, 12-го, 14-го и 17 июля в разных частях города снова вспыхнуло несколько пожаров. Панический ужас объял несчастных жителей. Казалось, будто Киев снова переживал те давнопрошедшие времена, о которых повествуется в древних летописях, когда «по вся дни загорашеся неведаемо, и не смеяху людие жити в домех, но на поле живяху». Так и было на самом деле. В дневнике тогдашнего митрополита Серапиона читаем: «14 июля в 11 ч. вечера, паки был пожар на Печерске, сгорел дом войта Рыбальского, и сей пожар навел такой страх, что все выбирали все имение свое из домов и вывозили в поле».

Статья Левицкого была посвящена 80-летию знаменитой катастрофы. Некоторые реалии ее непонятны современному читателю. Войт — это мэр. Его дом стоял на Печерске — довольно далеко от Подола, где были отмечены первые очаги возгорания. А митрополит Серапион, упомянутый Левицким, жил в палатах, находящихся на подворье Софийского собора. На них и сегодня можно сходить посмотреть. Святого отца пожар тоже коснулся. Но несколько комичным образом. Софийский собор, крытый золотом и окруженный каменной стеной, как и кирпичный дворец митрополита, вряд ли могли загореться от случайной искры, долетевшей с Подола. Но так как до Подола было рукой подать, то Серапион натерпелся страху. «Мы всю ризницу выносили в выход, что под полатным амбаром, — записал он в дневнике, — и ночь почти всю не спали, и мои коробы, и вина, и водки в подвал же вынесли».

Очаровательна эта деталь! Вместе с «орудиями труда», содержавшимися в ризнице, митрополит спрятал и тайную усладу души — коллекционные алкогольные напитки. Видно, что их сохранность чрезвычайно беспокоила главу Киевской епархии, раз православный пастырь особой статьей отметил свои усилия по их спасению.

Все же остальное явно говорило об умышленном характере пожара. Он начался практически одновременно в разных частях Подола. А потом очаги вспыхивали еще несколько раз на Печерске, хотя в те времена это был, по сути, отдельный город. Между ним и Подолом лежал незастроенный Крещатик. На месте нынешнего Майдана Незалежности находилось Козье болото. Как всякое болото с утками и жабами, оно слабо поддавалось возгоранию. В районе нынешнего Театра украинской драмы был пруд. По склону от Крещатика до самого Царского дворца поднимался густой лес. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы предположить существование специальной банды злоумышленников, поджегшей Киев с разных сторон. Разве что местную власть не приходилось подозревать. Если сгорел дом самого мэра, то ему уж точно пожар не был на руку.

Имперское правительство с самого начала было убеждено, что пожар Киева — диверсия. Киевский губернатор Милорадович — тот самый, которого через тринадцать лет убьют декабристы на Сенатской площади, сразу же доложил Александру I в Петербург о «подозрениях на злоумышленников». В ответ император приказал командировать в Киев опытного чиновника для производства следствия, дабы «обнаружить злоумышленников в поджоге и поводы к такому злодейству». В самом же Киеве была образована следственная комиссия под председательством местного полицмейстера, а жителям было предложено сообщать ей обо всех подозрительных фактах.

И тут началась вакханалия, способная объяснить психологический феномен даже сталинских репрессий, до которых оставалось еще больше столетия. Добровольные помощники буквально завалили комиссию «фактами». Кто-то из православных притащил евреев, «кои несли по улице веник» — естественно с целью поджога. Другие приволокли компанию поляков-шляхтичей, «ходивших по переулкам, чаятельно, для зажигательства домов». Евреи тоже не отставали в «бдительности» от других этнических групп многонационального Киева — один из них донес полицмейстеру, что слышал в винном погребе купца Рябчикова на Печерске рассказ некоего Давида Моленко — подмастерья на Межигорской фаянсовой фабрике — о «людях великороссийской породы» с трубками из березовой коры, набитыми порохом. Они якобы бродят вокруг Киева, а с ними еще два еврея, и все они принадлежат к банде поджигателей числом в 5000 человек. Банду ту разослали поляки и французы, а во главе ее «три полковника, которые бродят повсюду, одетые в женское платье» и платят поджигателям по 25 рублей в день.

Красноречивого Моленко отыскали и приволокли в полицию. Там он признался, что все то говорил спьяну, желая потешить слушателей. Власти ему поверили, но отправили в киевский поветовый суд для законного возмездия за распускание ложных слухов. И следствие, и обыватели все больше запутывались в самых фантастических версиях.

ВЕЛИКИЙ ДЕТЕКТИВ АНИЧКОВ. Наконец, ровно 12 августа через месяц после пожара в Киев прибыл из Петербурга следственный пристав Аничков — тогдашняя «звезда» всероссийского сыска, в пьяном и трезвом виде раскрывавший самые запутанные уголовные дела. Киев встретил его новым «фейерверком» — сразу же после приезда Аничкова загорелись и благополучно сгорели дотла дома некой г-жи Леонтьевой, поручика Корта и богадельня с аптекой. Снова пошли слухи о поджигателях.

Но опытный Аничков, давно постигший лживую человеческую природу, расследовал все три пожара и пришел к выводу, что в двух случаях причина — в неосторожном обращении с огнем, а в третьем — в малолетнем дебиле. Дом Корта действительно сгорел от поджога, но спалили его не агенты французов, а двенадцатилетний дворовый мальчишка. Юный пироман подобрал головню на другом пожаре, зашел с ней в конюшню и бросил в сено, желая посмотреть, «что от сего произойдет». В недоумке явно скрывался талант великого физика, задушенный суровыми временами крепостничества. Мальчику всыпали, как следует, от чего он на глазах поумнел и пришел к логичному выводу, что больше так делать не следует.

Не меньше способности не поддаваться мнению толпы проявил выдающийся детектив Аничкин и в расследовании обстоятельств великого подольского пожара начала июля. Допросив очевидцев, он установил, что версию об одновременном возгорании в нескольких местах следует отбросить, несмотря на всю ее соблазнительность. Первоначально загорелась только одна усадьба — мещанина Авдиевского. И уже от нее ветер разнес огонь по Подолу.

«ВЗДУМАЛ УСТРОИТЬ ФЕЙЕРВЕРК». Чиновник из Петербурга допросил семейство Авдиевского и его жильцов. Как пишет Орест Левицкий, «при этом допросе 15-летний сын Авдиевского, Василий, откровенно повинился в том, что в то время когда отец и мать его предавались послеобеденному сну, он начинил порохом гусиное перо и, выйдя на двор, вздумал устроить фейерверк; когда же ему обожгло руки, он бросил заряд в лежавшую на дворе солому и, видя, что она загорелась, испугался, убежал со двора и два дня пропадал в толпе погорельцев, не имея возможности отыскать родителей».

Удивляться же следовало не тому, что Киев сгорел до тла, а тому, что он так долго оставался целым при полном игнорировании любых требований противопожарной безопасности. Деревянные дома, крытые «гонтом», то есть тем же деревом и соломой, сараи, полные сена для лошадей, кучи старого хлама, тротуары из досок вдоль улиц могли запылать при любой неосторожности. Нужно было просто жаркое лето и… искра.

Губернатор Милорадович остался в высшей степени довольным расследованием, произведенным Аничковым, и ходатайствовал перед императором о его награждении. Александр I повелел объявить следственному приставу монаршее благоволение. Но от версии о диверсии царь не посчитал нужным отказываться и потребовал, чтобы Аничков не почивал на лаврах и «приложил все старание отыскать злоумышленников в поджогах». Сколько мастер сыска ни старался, но раскрыть проклятых агентов Наполеона либо какого-то другого злодея ему не удалось — через месяц честный пристав, упорно державшийся своего мнения, был отозван в столицу.

ТАЙНЫЕ ЗНАКИ ПОДМЫШКАМИ. Однако в сентябре слухи о злодейском поджоге Киева получили неожиданное подкрепление. В Балтском повете Подольской губернии был пойман человек, назвавшийся шляхтичем Павлом Тршалковским. Задержанный утверждал, что восемь месяцев назад в городе Дубно его завербовал польский генерал Габриель Пашковский. Вместе с ним он якобы нанял еще 12 немцев, 15 татар и 8 человек «разного звания». Их привели к присяге в костеле Дубно «на верность службе». После этого отряд выступил на Левобережье и добрался до самого Глухова. Дальше злоумышленники разделились на три партии и принялись поджигать города один за другим — Острог, Тульчин, Староконстантинов и, наконец, Киев.

В Киеве, по словам Тршалковского, сатанинскими подвигами распоряжался лично генерал, отчего пожар и получился такой силы. Но и после этого диверсанты не унялись. Они сожгли Немиров, Умань, Ольгополь, а в Кременце еврейскую школу вместе с молившимися там, «предварительно заперев двери». Для опознания друг друга поджигатели носят тайные знаки — кисточки из темно-зеленого сукна, пришитые подмышками верхней одежды. Эта мера нужна им, так как шайка разрастается и нужно постоянно опознавать «своих». Сам же генерал Пашковский «роста среднего, лицом мало рябоват, смугл, черноволос, стрижется по-модному, без бакенбард, говорит на разных языках» и носит «разное одеяние». А разъезжает он по городам и селам в экипаже, запряженном парой буланых лошадей. Налицо был опасный, хитрый и высокомобильный враг — злостное проявление политической интриги герцогства Варшавского, состоявшего в союзе с Францией, а, может быть, и самим Наполеоном, готовившимся к вторжению в Россию. По крайней мере, к такому выводу пришли в Петербурге.

Вместо скромного пристава Аничкова в Малороссию по высочайшему повелению был направлен генерал-лейтенант Эртель, а под его началом учреждена особая «комиссия для исследования о пожарах в губерниях, от Польши приобретенных». Местным губернаторам вменялось в обязанность «оказывать ему всяческое содействие». Полиции — предписывалось исполнять требования генерала «в самой точности и без всякого промедления».

Генерал Федор Федорович Эртель был личностью в высшей степени примечательной. Он родился в Пруссии в 1768 году, поступил на русскую службу, отличился в войне со шведами, захватил шведскую галеру, первым со знаменем ворвался на неприятельскую батарею, был ранен пулей в голову и лишился правого глаза. Одним словом, за что он ни брался, все доводил до конца и даже увечья, стремясь служить не за страх, а за совесть. Немецкого качества был генерал! Просто Гейнц Гудериан на русской службе! А в председатели следственной комиссии Эртель попал, так как некоторое время успел послужить еще и обер-полицмейстером Москвы. Не генерал — золото! Лучшей кандидатуры не найти, решил Александр I.

Отправка на юг Империи Эртеля с чрезвычайными полномочиями была актом отчаяния центральной власти. Царю казалось, что его дурачат. На носу война с Наполеоном. Ни с того ни с сего сгорел целый Киев, а оттуда докладывают, что причина пожара — малолетние дураки, забавлявшиеся огнем. Но из предприятия Эртеля ничего не получилось.

Бравый генерал кинулся в Каменец-Подольский, где сидел задержанный Тршалковский, и оттуда стал переписываться с киевским губернатором Милорадовичем, требуя, согласно инструкции, оказывать себе «всяческое содействие». Подследственный пел соловьем и выдавал все новые подробности. С его слов, составили подробные списки «поджигателей» с описанием их внешности и разослали по городам с требованием их изловить и направить к Эртелю. Чтобы отделаться от назойливого немца, полиция из глухих уездов стала пачками посылать в Каменец-Подольск нахватанных впопыхах цыган, конокрадов и местечковых евреев. Фотографию еще не изобрели, а по «описаниям», они вроде как были «один к одному» с преступными лицами, указанным Тршалковским. Но при очных ставках с тем же Тршалковским он никого из них не узнавал.

Дороги перегородили шлагбаумами. Сельским сотским приказали держать наготове бочки с водой на случай будущих пожаров. Нахватали массу народу — торговцев неприличными картинками, коммивояжеров, просто иностранцев, разъезжавших по своим делам и казавшихся подозрительными, даже двух швейцарских пасторов, собиравших милостыню, но таинственный генерал Пашковский на буланых лошадях все не попадался. Ходили слухи, что он дал деру в герцогство Варшавское и вернется только весной для продолжения злодеяний, а скептик Милорадович и вообще считал, что никакого генерала Пашковского и его «преступной дружины» не существует в природе. Все это плод бюрократических страхов — фантом.

«Я ТЕБЯ, КАНАЛЬЮ, ЗНАЮ!» Туман рассеялся только тогда, когда глава чрезвычайной комиссии Эртель, вместо того, чтобы и дальше переписываться с Милорадовичем, направил в Киев Тршалковского под охраной. Увидев выдающегося диверсанта — на вид какого-то заморыша — киевский губернатор пришел в восторг: «Ба! Да ведь я тебя, каналью, хорошо знаю! Ты — дезертир, беглый барабанщик здешнего гарнизона! Признавайся, кто тебя научил выдумывать небылицы?»

Арестант упал на колени и признался, что врал, «надеясь получить за то свободу и награждение». Ни в какой подпольной организации он не состоит, а генерала Пашковского — просто выдумал. Так закончилось расследование версии о «диверсантах» Наполеона, заброшенных в Киев для поджога «матери городов русских». Комиссию Эртеля распустили. Самого универсального генерала направили в Мозырь командовать 2-м резервным корпусом.

А памятью киевского пожара осталась перепланировка Подола. Теперь это единственная часть Киева, где улицы, не бродят, как пьяные, а пересекаются перпендикулярно друг другу, как в Петербурге или Нью-Йорке. Между прочим, по уверению князя Долгорукого, огненная купель пошла городу на пользу: «Вся эта часть Киева погорела после моего путешествия в 1811 году; ныне она опять устроена и пожар способствовал ее украшению. Улицы разбиты гораздо правильнее, домы построены в порядке и по хорошим рисункам; везде промежутки наблюдены в пристойной мере. Нет прежней тесноты, которой опасность доказана была столь пагубным опытом. Глядя на Подол с Андреевской высоты, смотришь, точно на план, который раскинут на равнине и кажет вам в рисунке все улицы, закоулки города».
размышлизмы, умные, мысли

Воровские притоны старого Киева

 

В отношении воровства Киев долгое время заметно отставал от Москвы и Петербурга, не говоря уже о подлинных столицах криминального мира - Лондона и Парижа.

Конечно, воровали и в Киеве, но здесь не было ни традиции, ни школы, ни крепкой организации, а без всего этого настоящие "мастера" не появляются. Да о какой преемственности могла идти речь, если в городе почти до конца 50-х годов XIX века полиция контролировала все. На перекрестках в центре стояли городовые. С наступлением темноты улицы перекрывались "рогатками", будочники с алебардами останавливали редких прохожих и спрашивали, отчего им не сидится дома. Суровое и всевидящее око полиции пресекало профессиональное воровство на корню. А если и случались какие-то кражи и грабежи, то инициаторами их почти всегда оказывались далекие от криминального мира люди, покусившиеся на вещь, оставленную без присмотра.

Местность за Слободкой славилась пиратами, бравшими за Цепным мостом на абордаж баржи с мукой и крупой

В те блаженные времена "Киевские губернские ведомости" писали о чем угодно, только не о ворах и мошенниках. Самое раннее из криминальных сообщений датируется 1838 годом:

"У проходившего из Киева в местечко Обухов бессрочно отпускного Московского драгунского полка рядового Семена Магутенко на киевской Лыбедской плотине неизвестно кем уворована котомка, в коей находились заработанные им деньги: 3 руб. сер., 1 руб. 50 коп. медью, в красном карманном платке, две рубахи, одни подштанники холстяные и увольнительный билет, данный ему от полка 13 янв. 1836 г."

Это трогательное сообщение о краже солдатских подштанников и четырех рублей с полтиной, завязанных в носовой платок, говорило о том, что уголовный мир Киева прозябал в тени.

И уж если в городе появлялись темные личности, то свои гнезда они свивали подальше от глаз властей. Например, в "Васильках", за Васильковской заставой на краю пригородной деревни Демиевки, где селились пришлые люди, занимавшиеся извозом, устраивались корчмы и трактиры, разного рода притоны, к которым городская полиция не имела никакого дела. Это была настоящая вольница уголовного люда и злачное место для разгульной публики. Нравы "Васильков" напоминали знаменитый петербургский трактир "Малинник" (отсюда и выражение - воровская малина). По вечерам в эту киевскую малину стекались со всего города любители выпить, повеселиться и поиграть в карты в "ямках" - карточных нелегальных заведениях. В трактирах пели цыгане, и под видом постоялых дворов действовали подпольные публичные дома. Здесь-то и была похищена котомка отставного драгуна Семена Магутенко, "отдыхавшего" на Лыбедской плотине после посещения шумного заведения.

Дурной славой пользовалась и местность на левой стороне Днепра, у трактира Резанова в Предмостной слободке и вокруг еще более отдаленной Никольской слободки, где селились люди с деньгами, но без вида на жительство, поденщики, бездомные горожане или просто темные личности, предпочитавшие держаться подальше от глаз полиции. Долгое время здесь вообще не осуществлялось никакого надзора за населением. Эта местность, коротко называвшаяся в городе Слободкой, славилась ворами, грабителями, "ночными художниками" и даже пиратами, бравшими за Цепным мостом на абордаж баржи с мукой и крупой.

Очень опасным местом считались яры и лесок за Городской больницей в Кирилловском монастыре. Здесь при Куреневской дороге были пустующие земли и два кабака, торговавшие водкой в любое время дня и ночи. У моста через ручей гнездились изгои общества и никому не известные лица, внушавшие самые серьезные опасения жителям соседних усадеб. В больничном лесу, писал очевидец, "никогда не гуляют больные кирилловских заведений, а только служанки из этих заведений по целым ночам развратничают с солдатами, являются утром к должности изнуренные и размножают сифилис".

С наступлением темноты движение на куреневской дороге почти прекращалось. "В этих местах, - писал знаток киевских притонов Мерцалов, - бывают нападения не только на пешеходов, но и на едущих. Ночью вас могут обобрать, перед заходом солнца, когда из города возвращаются куреневские и преварские биндюжники, они при встрече вас разбранят и иной раз поколотят. Возвращаясь большей частью навеселе, они для беседы соединяются и едут по два и по три в ряд и, загораживая дорогу, не сворачивают никому. Попробуй же кучер закричать: "Сворачивай!", в ответ получит брань, а погорячится - отколотят".

В ярах и лесу за Кирилловской богадельней нередко находили потрошенные трупы бродяг и пьяниц без жировых отложений и тех или иных органов. Как говорили в городе, это делали сатанисты, которые втайне приторговывали черными свечами из человечьего жира. Их возжигали на черных мессах для посрамления Христа. Вообще, дурная слава закрепилась за окрестностями Кирилловки с давних времен. Недаром эта земля, по преданию, извергла из своих недр Змея Горыныча, а в наши времена омрачила Киев памятью Бабьего Яра и Куреневской трагедии.

Полицмейстер жил в нескольких кварталах от разбойной "Собачьей тропы"

После того как киевскую крепость перенесли на Печерск, здесь закончилась спокойная жизнь. В овражистой местности между Московской улицей и отрогами Кловских оврагов, называемой Крестами, начали селиться наемные служители, работавшие в крепости, поденщики, бедные мещане, сдававшие свои дома в наем, гулящие девки и лица без определенных занятий.

"Около крепости на горе, - писал мемуарист Солтановский, - была какая-то бедная часть города с каменной церковью св. Ильи, толкучим рынком, где ежедневно продавались жителями Крестов и солдатами ворованные вещи. Через Кресты проходить днем было небезопасно, а ночью решительно невозможно".

Мемуарист ссылается при этом на собственные наблюдения. Как-то он возвращался из губернского казначейства с деньгами, выданными ему как выпускнику университета на проезд к месту службы. "Навязав целый носовой платок серебряных рублей, я должен был пробираться целых три версты и чуть не был ограблен на Крестах, но успел уйти".

Своя криминальная зона была и на Подоле. Бродяги, воры, пришлый люд без видов на жительство по традиции сосредотачивались вокруг Житнего рынка, толкучки на Контрактовой площади, где по утрам у фонтана Льва работодатели нанимали поденщиков. Летом городская вольница кашеварила у костров на берегу Днепра, пила водку и ночевала на поленницах дровяных складов. Тогда, в середине ХIХ века, городских изгоев называли еще не босяками, а береговым отрядом или босой командой. Очевидно потому, что они жили группами, компаниями и артелями.

Некоторое представление о среде, из которой вышло немало "героев" подольской криминальной хроники, дают записки отставного солдата. Вот как рассказывает он о найме в 1876 году поденщиков на Контрактовой площади: "Стал вместе с другими на толчке против Самсона. Еще не совсем рассветлело, а толпа все прибывала... В этот раз нанимали возить тачками землю. Работа трудная, грязная. Нанимателю нужно, например, 20 человек, и он идет на толчок, имея намерение дать копеек 80 и более в день. Но, Боже мой! Что делается тут на торгу! На 80 копеек в день является охотников вдвое и втрое. Наниматель видит такую выгоду. Начинается конкуренция самих рабочих. Одна партия скидывает цену до 70 копеек, другая идет за 65 копеек и т. д.". Сам отставной солдат, таская дрова с барж, пока не приноравливался к работе, получал меньше 30 копеек. Чтобы представить, чего стоил такой заработок, вспомним, что в том году за входной билет в парк Шато-де-Флер надо было выложить от 10 до 40 копеек.

С появлением в городе железной дороги и ростом промышленного производства расширились и традиционные киевские криминальные зоны. Блокировать их уже не было возможности. Более того, некоторые воровские вольницы оказались внутри города и даже в непосредственной близости от его нового центра. Киевский полицмейстер 1870-х годов Гюббенет жил на Эспланадной улице, всего в нескольких кварталах от разбойной "Собачьей тропы", и это никого не удивляло.

Изменилась и жизнь берегового отряда. Он разросся настолько, что на Подоле уже не умещался. Здесь оставались в основном те, кто надеялся на честный заработок. Другая часть перекочевала с берега Днепра на более удобные для вольной жизни возвышенности Царского сада (нынешний Мариинский парк).

Воры и контрабандисты оказывали услуги революционерам-народникам

В 1875 году в Лукьяновскую тюрьму попал известный городской жулик Владимир Абашин. Скуки ради занялся он литературным трудом и составил замечательное описание криминального мира Киева. Оккупация Царского сада, предполагал он, была связана с появлением среди воров особой "партии искателей пьяных в ночное время". "Они почти не спят ночью, - писал Абашин. - Как голодные волки, рыщут из одного конца города в другой, а день просыпают в Царском саду, нередко вместе с проститутками самого низшего разряда".

Царский сад оказался настолько удобным для обитания берегового отряда, что со временем большая его часть окончательно перебралась на гору, положив начало пресловутой династии босяков Царского сада, известной всей читающей России благодаря популярным очеркам Александра Куприна. Гулять по саду стало опасно. Здесь даже днем могло произойти все что угодно. "Мы уже не раз, - писал "Киевлянин", - указывали на Царский сад как один из главнейших притонов воров и жуликов... Вчера был даже случай дневного грабежа в этом саду. Часов в 12 дня какой-то прилично одетый господин, проходивший через сад для сокращения пути, подвергся нападению двух жуликов, которые, сорвав с него часы с цепью, пустились бежать".

Еще одна крупная криминальная зона располагалась на границе Старокиевского и Бульварного участков. Сейчас трудно представить, что в нынешнем центре города прежде находились непроходимые яры. Тянущаяся вдоль них Фундуклеевская улица (ныне Богдана Хмельницкого) долгое время оставалась застроенной с двух сторон только до Городского театра (театр имени Леси Украинки). А дальше открывалась необозримая панорама Афанасьевских яров с перелесками и домиками на отдаленных кручах. В 50-60-х годах XIX века эта живописная местность называлась "киевскою Швейцариею". Киевляне предпочитали любоваться ею издали. Следы преступлений, связанных с разбоем и ночными рейдами грабителей на магазины Фундуклеевской улицы и даже Крещатика, приводили к ярам "Швейцарии".

"Печальное время настало у нас в Киеве, - писал журналист Чернышев. - С некоторого времени охотники до чужого добра, готовые на всякое безнравственное дело, доходят до крайней степени дерзости. Пользуясь разбросанностью города по горам и оврагам и невозможностью со стороны полиции уследить за ними, они не стесняются приводить свои гнусные намерения в исполнение даже во время движения городского населения. На Крещатике на днях обворовали два магазина. По вечерам на глухих улицах на прохожих нападают мошенники с целью ограбления".

Афанасьевский яр был так обширен, что обитавшие в нем воры и контрабандисты могли чувствовать себя в полной безопасности. Время от времени они оказывали даже услуги революционерам-народникам и охотно участвовали в их делах, если надо было что-то украсть или напасть под покровом темноты. Во время одной такой операции "швейцарских" разбойников летом 1877 года на их след вышла полиция и устроила облаву с погоней. Но яр не подвел своих обитателей. Как вспоминал впоследствии народник Дебогорий-Мокриевич, положение было отчаянное: "Сзади нас слышались почти беспрерывные свистки... Мы бежали по пустырям и оврагам, взбирались на какие-то кручи, вновь попадали в овраги и наконец добрались до линии построек. Тут мы прошли через какой-то сад, мимо небольшого домика и очутились на улице". Полиция осталась позади, дожидаясь рассвета, чтобы выбраться из этих яров.

Впрочем, дни "швейцарских" разбойников в центре Киева были сочтены. В 1890-х годах застройка уплотнилась, яр понемногу засыпали. На его месте протянулись улицы, а воровские малины снова переместились на окраины...